<…> — Где, кажется, тьма не дает быть рассвету,
Где долгая ночь спорит с солнечным днем,
Нам следует верить иному завету:
Нет зла, что в итоге не станет добром.

В стихах, в боях, в игре двадцати квадратов и в тавлу, в шумном чаугане проходили дни, в музыке и пирах вечера. Из больших садов переходили во внутренние, из мраморных залов — в золотые, из открытых солнцу просторов, где всадники сталкивались в конной игре, — к тихому журчанию фонтанов, которым мягко вторили цитры. Если бы боги решили послать рыжеголового сокола зорким глазом вобрать в себя дни, отведенные людям во дворце, и принести под их божественные взоры, подумали бы, что нет в созданном ими мире места благословеннее. Но послали боги не сокола, что видит то, что явно, а грифа, про которого говорят, что его очам подвластно то, что скрыто; «иной завет», воспетый Рошаном, младшим из гостей, вызвал бы у них смех. Боги любят смеяться над наивностью смертных. Громкий их смех оборвал вторящих стихи мальчика — а его по праву уже признали лучшим певцом среди четырнадцати, — и долго гремел бы над миром, верящим, что зло творится, чтобы привести к добру.

— За замыслом неба не гнаться по свету,
За правдой, что скрыта, не стоит бежать.
Со вздохом последним расслышим ответы,
Но сами не сможем себе их сказать.

Родогуна слышала и песню Рошана, и смех богов, но верно обернулась грифом, потому что видела, что не должно. Во всем виновна Бэну, вот уж кто действительно вечно высматривающая скрытое птица. Там, где не высмотрит, додумает. И принесет Родогуне смятение. 
— Правда, неправда, правда, неправда. — Арсит и Иштин играли в «путешествие души», игру завоеванного народа, прижившуюся во дворце так же быстро, как золото и эбеновое дерево, что завозили с тех земель. Они передвигали своих «танцоров», круглые, плоские, похожие на монетки «лепешки» Иштина и слегка возвышающиеся над доской башенки Арсита. Родогуна то и дело оглядывалась и чуть не шикала на «танцоров», чтобы не выдали игрокам ее сомнений. Им вовсе не нужна ее правда или неправда, они увлечены игрой и заданиями, которые выпадают на некоторых квадратах. С треском падали на доску четыре черно-белые палочки, игроки подбрасывали их перед тем, как сделать ход. Сколько палочек упадет белой стороной вверх, столько шагов совершает башенка или лепешка. Раз, два, три, четыре хода. Но если все четыре упадут вверх черной стороной, то шагов будет пять. «С правдой так не получится, — думала Родогуна. — Ее оборотная сторона всегда ложь. Как бы я ни считала белое и черное, не смогу догадаться, потому что мне неизвестно, в белом или черном таится правда. И хочу ли я узнать ее?»

— Не знала, что ты интересуешься путешествием души. — Шахла устала задавать Родогуне вопросы и не получать ответа. — Сейчас велю принести.

Покой отдыхающих женщин наводил на Шахлу тоску, пение дивных, ярких птиц утомляло. Она позвала царевну скоротать время за фруктами, пирогами и разговорами, но успела пожалеть о своем предложении. Родогуна не поддерживала ее излюбленных тем. Ни украшения, ни яды, ни старые сказки о влюбленных в пленительных красавиц огненных духов царевну не впечатляли. Шахла махнула своему евнуху, тот тут же отослал служанку исполнять приказ.
Иштин накручивал прядь длинной седой бороды на палец, волосы в ней походили на стебли кувшинок, что плавали в фонтане. Если вытащить кувшинку из воды, стебель, что удерживает лист и цветок наплаву, ослабнет и опустится. Вот и борода Иштина, слабая, мягкая и даже закрученная на палец, расползается, теряет форму. И шея старика, которой тоже невмочь держать большую грушевидную голову, тряслась. Арсит сидел напротив, прямой и неподвижный, и лишь пальцы его шевелились, направляя палочку к башенкам. Он смотрел на расчерченную доску перед собой, темные веки и длинные ресницы скрывали движение глаз. Они были совершенно непохожи, два игрока за лазуритовой доской, и так же непохожи были Родогуна и Шахла, которая одержала победу в первой игре.
— Знаешь, чего предостаточно в нашем дворце? — спросила она, приблизив к Родогуне благоуханное тело. — Скуки. Посмотри, мы здесь подобны цветам, нас много. Мы прекрасны, но мы сад, в который приходят и из которого уходят, замечая его красоту на какую-то пару мгновений, потому что приходят и уходят слишком часто. И даже они, ну взгляни же, перестань отводить взгляд, примерная дочь, не смотрят на нас. Не потому, что боятся кары — им сейчас позволено многое, а на многое из того, что запрещено, закроют глаза, захоти они нарушить запрет. А потому, что мы, что природа, всегда рядом, ведь так и надо. И на нас можно не обращать внимания.

— У природы есть песчаные бури, дикие звери и кровожадные демоны.
— Именно, Родогуна. Они придуманы, чтобы человек не забывал: природа не терпит равнодушия. Ее нельзя воспринимать как должное. Как думаешь, что случится, если устроить бурю здесь?

Она вновь подала знак евнуху.

— Я все никак не могу усвоить другую игру, в которую отлично играет наша царица. Змею, обвивающую небо.
— Для нее нужно больше двух человек, — рассеянно произнесла Родогуна и тут же подскочила. Евнух направился к Арситу и Иштину, с поклоном указал в сторону сидящих за фонтаном царевны и царской жены и отошел в сторону.
— Что ты делаешь?
— Нам велено развлекать гостей.
— Я совсем не умею играть!
— Ты можешь просто передвигать фигуры и улыбаться.
— Улыбаться мы могли и с Набат, и с Апамой. Говорят, отец хвалит ее гибкий ум, она придумывает для него смешные истории. Давай позовем их.
— Для бури они не годятся, разве что для плеска в розовых ваннах. К тому же с Набат и Апамой твои улыбки пропадут зазря. А нам нужно выяснить, правдив ли шепот, струящийся по дворцу.
— Бэну? — коротко выдохнула Родогуна.
— Ах нет! Она хвост шепчущей змеи, а голова, распустившая слух, уже сама не вспомнит, точно ли она виновна в зависти, охватившей наш скучающий мирок.
— Никто не может спорить с мудрецом,
Смотрящим в день последний свой с принятием,
Что время создано для мира не проклятием.
Судьей, мерилом, благостью, венцом.

Рошан продолжал петь. Прочие, утомленные после конной игры, слушали его, восседая на креслах и пестрых подушках. Все внимание было приковано к Бабаку. Тот благосклонно принимал и похвалы, и полные чаши вина, и срывающийся от восторга голос Рошана, и ненависть во взгляде Азеряра. Последний проиграл Бабаку в чаугане. Иштин же проиграл Арситу в путешествии души, однако лицо его оставалось спокойным. Возможно, ненависть плутала в этих морщинах, слишком сложный путь ей выпадал через годы и опыт, а возможно, и в молодости Иштин умел сохранять достоинство перед лицом неудач. Когда они закончили игру, Арсит поклонился старику, чем выразил уважение человеку, давшему ему возможность выиграть.

— Нам остается слишком мало времени, чтобы растрачивать его впустую. Мы благодарны, госпожа, за то, что не позволили нам погрузиться в скорбные думы или тяжкие сны. — Иштин занял место возле Родогуны по жесту Шахлы. Полами светлого кафтана он укрыл скрещенные ноги, разгладил плотную ткань, уложил худые руки на колени. От запястья до локтя правой тянулся кривой шрам.
— На короткий срок, к сожалению. — Шахла ответила ему с грустью в голосе. — Не думаю, что нам удастся растянуть эту игру и заставить время остановиться, чтобы проследить все ходы.
— Оно будет радо замереть на тот неуловимый миг, когда ваши пальцы задержатся над доской, чтобы убедиться, что фигура заняла свое место.
— А что скажешь ты, четырнадцатый гость? — Для Ариста у Шахлы поддельной грусти не нашлось.
— Госпоже достаточно одного движения бровью, чтобы одержать победу и на доске, и над нами. Какая бы игра ни шла, мы все прервали ее ради другой, в которой заранее известны проигравшие. — Арсит сел напротив Родогуны, подле Шахлы. От него повеяло ароматом нарда, сладко и пряно. Родогуне пришлось низко опустить голову. Ее тревожили глаза Арсита. Подвеска с гессонитом нагрелась; Родогуна не сразу поняла, что огонь вспыхнул не внутри украшения, а в ней самой. Запах нарда успокаивал, утверждали дворцовые лекари. Что ж, в этот раз они ошибались.
— Ах нет! Никто не сравнится в игре с нашей царицей. Я же вовсе рядом с ней не госпожа, не служанка, не рабыня, а разве что крохотный самоцветный камень из тех, что выбран для украшения доски. Всего-то радую глаз.
— Значит, для нас создатель этой доски расстарался. Выбрал два дивных самоцвета, чтобы мы сегодня не сумели выиграть.
— Слышишь ли ты, Родогуна? Мы два самоцвета! Не прячь лица, пусть ослепнут от нашего блеска. — Шахла сияла от удовольствия. — Если одержите победу, доска ваша. Или вы предпочли бы один из двух камней, застилающих взор?
— Под землей все камни черны, — ответил Арсит, и лицо Шахлы утратило сияние.
Родогуна не дышала. Змея свилась в клубок. Ее квадратные чешуйки, по которым предстояло шагать фигурам игроков, украшали драгоценные камни. Каждый из них подсказывал, что пригодится для победы. Аметист требовал мудрости, нефрит — честности, сердолик — отваги, рубин — страсти, сапфир — ясности ума. Оникс обещал удачу, агат — защиту от дурного глаза, коралл — преодоление сомнений. В центре у круглой головы из лазурита пламенел язык из красной яшмы. В середине доски небо встречалось с пустыней, прочие же камни — люди, стремящиеся пройти между их тесного объятия, и не остаться ни там, ни там. «Под землей все камни черны, — повторила про себя царевна. — А на небе они белы и притворяются звездами».
Шахла расставила препятствия, фигуры львов и львиц, евнух раздал мраморные шарики.
— Детская игра! — крикнул Бабак со своего ложа. — Пять, семь, четыре и два.
— Мы скажем тебе, что ты ошибся всего четыре раза. — Арсит не обернулся, но Бабак расслышал его и сломал в кулаке небольшой веер. Служанки поднесли ему другой.
Музыка играла, Рошан бубнил стихи, стучали палочки игроков в двадцать квадратов, раздавались споры о том, что Бабак ударил шестом для игры в чауган Азеряра, который надеялся вырвать у него победу. Жевали сладкий рис жены и наложницы, поднимали и опускали опахала служанки, пели птицы. Но все и всех обвила змея и приковала к доске. Лишь вода в фонтане утекала из-под ее могучего невидимого тела, а разинуть пасть и ухватить убегающие струи змея не могла, иначе упустила бы четырех игроков.
Следовало отгадать, сколько мраморных шариков в руке у соперника, сидящего рядом. Отгадаешь — сделаешь ход. Не отгадаешь — будешь сидеть на изумрудном хвосте змеи, прижатый к ручке, выполненной в форме черепахи, чей панцирь покрывала зернь. Если змея сжимала небо, то опиралась она на землю, и на земле оставался тот, кто никак не мог отгадать.
— Шесть, — произнесла Родогуна и сделала шесть шагов вперед. Фиолетовая бездна аметиста раскрывалась под ее львицей из бирюзы и обсидиановым львом Арсита.
— Вместе, — радостно заявила Шахла и спрятала в кулаке новые шарики, что ее евнух вытянул из мешочка, куда они возвращались после озвученного и сделанного хода. — Не так уж страшно, правда, царевна?
Фигурка Шахлы все так же стояла на панцире черепахи, откуда начиналась игра. Она никак не могла отгадать, сколько шариков сжимает в руках Арсит, но совсем не переживала, что не может сделать первый ход.
«Ты вовсе не змея и знаешь об этом. Позови ты двоих слепцов, и те догадались бы о твоей затее. Но здесь все умеют видеть и, хуже того, подмечать. Беспечный и мертвый — одно и то же. И ты в своей беспечности добавишь к радости царицы еще две смерти». Родогуна не сводила глаз с Шахлы и взглядом пыталась сказать больше, чем произнесла вслух:
— Ты можешь убедить черепаху выпустить тебя, как убедила меня играть. Она на ухо туга, и, возможно, тебе удастся ее обмануть.
— Я прошепчу ей «восемь». Отгадала ли я? — Она слегка наклонилась, будто случайно задела Арсита плечом и поднесла к своей львице руку.
— Прости, госпожа, но всего три. — Арсит раскрыл кулак, чтобы все убедились, что Шахла ошиблась.
— Жаль, не четырнадцать.
Она смахнула львицу со спины черепахи. Евнух кинулся подбирать упавшую фигурку, но Родогуна опередила его, возвратила львицу на доску:
— Жаль, что нельзя рассыпать шарики по саду.
— Любой сад защищают стены, Родогуна.
«Нет, Шахла, ты не слепа, не глуха! Все происходящее для тебя больше, чем беспечность, которой ты обязательно прикроешься». Когда рядом прислуживала Бэну, Родогуна позволяла себе забыться, опереться на ее верность и проницательность, но без подруги нельзя было оставаться ребенком. Отчего-то ей всегда казалось, что разобраться в игре женщин значило уподобиться им, утратить чистоту души. Но что выходило у девочки, ускользающей от отца и стражей в чужом храме, не годилось для девушки, которую вскоре выдадут замуж. Говорить о беспечности ей следовало не Шахле, но себе. Шахла, отмеченная царем и, кто знает, возможно, уже и его будущим ребенком, никакой беспечности не проявит. Она зубами вырвет у жизни каждую минуту и свяжет выпрошенные дни в недели, месяцы, годы, не заботясь о том, что снимает их с нити другого человека. И если кто-то предложит ей возможность сплести такое ожерелье в два или в три ряда, она станет есть с его рук.
«С ее, — поправила себя Родогуна. — Крýжит, крýжит змея и приводит к единственной, кто танцует, крепко держа ее в поднятых руках. Я думала ты глупа, Шахла, но ты намного умнее прочих и в первую очередь меня. Слухов царице недостаточно, она хочет знать наверняка…»
— Два, — произнес Арсит, и Иштин кивнул его догадке.
Лев старика ушел вперед и не испытывал страха ни за путь, что лежал позади, ни за то, что ожидало впереди, ни перед теми, кто мог его нагнать.
— У царевны четыре. — Стало понятно, почему эти двое выбрали игру в стороне от остальных. Они могли быть учителем и учеником, и ученик перенял у учителя сдержанность в манерах и плавность в движениях. Они завораживали. Старый и молодой, две стороны жизни за одним столом. Единственное различие: Иштин смотрел в глаза Родогуны, а Арсита привлекала игра света на драгоценных камнях их игровой доски. — Если, конечно, они не подчинились ее желанию и не вырвались на волю. У садов стены, у стен стражи. Надежность стен измеряется их неподкупностью.
— Неподкупностью и безгласностью, — прошептала Родогуна. — Ты отгадал.
— Никогда бы не подумала, что эта игра настолько увлекательна! — Служанка принесла блюдо, полное фруктов; Шахла тут же ухватила виноградную гроздь и оглядела сад.
— У тебя три, — напомнила ей Родогуна.
За игрой следили все, и даже Рошан, пусть и не мог скрыть своей обиды за прерванные стихи, то и дело оборачивался в попытках уловить и понять больше, чем стоило.
— Неподкупностью, безгласностью и жестокостью. — Шахла ответила не сразу, ее занимал виноград. — Нам с тобой вдвоем ждать следующего круга, царевна. Я не могу отгадать даже неизменной вещи: заката солнца. Все уповаю, что оно не зайдет никогда. Но оно движется по кругу. Ведь и у тебя вновь не три, четырнадцатый гость? Возможно ли разорвать этот круг так, чтобы солнце остановилось высоко в небе и светило мне всегда?
— Тогда наступит момент, когда ты больше не захочешь его света. Он станет причинять боль. Для того и придумана ночь. — Арсит продолжил путь по змее, оставив фигурку Родогуны в одиночестве. Царевна чуть было не сдвинула ее следом, повинуясь необъяснимому порыву, но ее остановил вопрос Шахлы:
— И смерть? Смерть придумана для того же?
Они вели сражение сразу в нескольких играх, задавали вопросы, получали ответы — змея сворачивалась все туже.
— Слышал я, что жены царя прекрасны, — ответил вместо Арсита Иштин. Он снова угадал, сколько шариков достала из мешочка и сжимала во вспотевшей руке Родогуна. — Но до сих пор не подозревал, что их мудрость ничуть не уступает их красоте.
— А ты, старик, не боишься долгой ночи? — В том, что Шахла сегодня порадует царицу, сомнений не оставалось.
— Круг хорош тем, что по нему всегда возвращаешься к началу.
— Если только шагаешь не по змеиной спине… — Для того, чтобы не последовать за Арситом, у Родогуны хватило разума, но промолчать — искусство куда сложнее. Слова вырвались, и она тут же пожалела об этом. «Что и кому я хочу доказать? Все, что царице нужно, ей донесут в том виде, какой более всего придется ей по душе. И мои опрометчивые речи назовут детской выходкой». — У тебя четыре.
— И про красоту царских дочерей вам доводилось слышать? — подтвердила все ее догадки Шахла, обращаясь к Иштину. Но она сидела возле Арсита, и ей предстояло ходить. Впервые за всю игру он поднял голову и посмотрел сперва в ее довольное лицо, а затем прямо в глаза Родогуне:
— Не зря же мы начали со стен и стражей, — произнес Арсит.
Тишина вокруг них лопнула. Вернулись звуки. Кто-то из юношей толкнул Рошана, мальчик замялся, открывал и закрывал рот. Поглощенный чужими словами, он не мог вспомнить ни одной строки песен.
«Отведи взгляд», — умоляла Родогуна. Но мысли подводили ее. Они возводили в памяти глубины храма и огонь факела, меняющий цвет карих глаз мальчишки. «Он мертв, и в воспоминаниях о нем нет ничего, кроме смерти». Родогуна сжала шарики в кулаке, жалея, что они не веер, а она не Бабак, способный искрошить в щепки и дерево, и память.
Арсит повернулся к Рошану. Ворот его туники разошелся на груди. «Отведи взгляд!» — теперь приказывала себе Родогуна. На смуглой, бронзового оттенка коже Арсита сверкнула золотая гривна, окончаниями которой служили оскаленные львиные головы. Из-под гривны на грудь опускались золотые и серебряные ожерелья из тончайших переплетенных колец.
— Есть любовь, что, как древо, из семени рвется,
Есть любовь — в поднебесье взлетевшая птица,
Есть любовь как вода, есть как хлеба крупица.
И любовь как стрела, что в бою познается.
Он подмигнул Рошану, разинувшему рот еще шире, чтобы подхватил его подсказку. И тот принялся перебирать любовь, открывшуюся мудрецам во всем своем многообразии.
— Будет ли отгадывать моя госпожа? — Арсит легко перешел от прозвучавших строк к тихому вопросу.
— Ты… у тебя… — Волнение Шахлы выдал шепот; она наконец осознала, что их слышали все вокруг, как осознала и то, что уже много раз переступила грань, которая отделяла поручение царицы от ее собственной прихоти. — Радуйся, что у тебя всего одна жизнь.
Мраморный шарик упал на пол. Гулко отметил свою свободу, покатился по полу и уперся в борт фонтана.
— Ты отгадала. — Второй шарик лежал на открытой ладони Арсита. — Сделай же ход.

Ночью все чувства сильнее. Сильнее страх, но и безумие сильнее. Назвать безумием странный порыв, охвативший ее, Родогуна сочла вернее, чем смелостью. Шарик все так же лежал у фонтана, и вода пела ему одну и ту же песню, неизменную ночью и днем. Иштин выиграл сражение со змеей, заслужив улыбку Шахлы, сама Шахла заполучила подтверждение слухам. Обоих не заботила искренность обретенных даров. Арсит не проронил больше ни слова, а царевна… царевна убежала, как только слуги вынесли сушеный инжир, хурму и напитки. Она слишком надолго закрыла глаза, когда Арсит уронил шарик, а вместе с ним и обманную прозорливость Шахлы, и деланую леность отдыха гостей, и ее, Родогуны, сдержанность. В детстве она боялась закрывать глаза, боялась, что больше не увидит света. Опущенные веки замыкали ее в душной темноте, царевна задерживала дыхание и за краткие мгновения — что такое моргнуть по сравнению с целым днем, годом, жизнью — забывала, как дышать. Из-за своего нелепого страха долго не могла уснуть, и Матиссе приходилось петь до глубокой ночи, пока она сама не засыпала первой. Маленькая Родогуна всегда будила ее, потом придумала, как обмануть наваждение. Просила Матиссу прикрывать ей лицо ладонью. Тогда темнота становилась привычной, теплой, пахнущей кардамоном, и Родогуна засыпала. С возрастом мир уже не умещался в ладонях няни, стал понятнее и страх. Закрыть глаза вовсе не значило не проснуться, но таило куда большую опасность — лишиться всех. Она откроет глаза, а рядом никого.
Но в игре со змеей, что силилась сжать небо, Родогуна открыла глаза, и шарик катился к фонтану, Шахла, с перекошенным от ярости лицом, переставляла свою львицу из белого нефрита на первую чешую змеи, Иштин улыбался, поглаживая бороду, а Арсит наблюдал за всеми, спокойный, как и прежде.
Он и сейчас сидел неподвижно. Родогуна закрыла глаза, открыла. Нет, он не причуда ночи и безумия. Он настоящий!
— Я думал, мы сказали друг другу все, что позволяют приличия, — произнес он, повернулся к ней и вскочил.
«Надо что-то сказать… убежать… извиниться… приказать отвернуться… надо что-то сказать», — пронеслось неправильное и вышло нелепое:
— Я пришла, чтобы… я забыла здесь… я не хотела нарушить беседы.
— Нельзя нарушить то, чего не было. Ночной час не для бесед, он для откровений. Его ты не нарушила, царевна, напротив, — Арсит поклонился, прижал ладонь к груди, — это я мешаю ясному взгляду ночи на дремлющую землю.
В свете масляных ламп его одежды казались темнее, лицо смуглее, но черты лица смягчились. Родогуна уставилась в пол.
— Я оставлю тебя. Прощу прощения, четырнадцатый гость.
— Мне говорили, царевна коротает бессонные ночи в гранатовом саду, но видно, ко мне приставили не столь ведающих слуг.
Ему говорили о ней? Он спрашивал о ней! «Это все бесстыжая Бэну виновата. Почему меня волнует, что ему говорили, почему я рада, что ему пришла идея спрашивать обо мне?»
— Мне говорили, что четырнадцатый гость предпочитает проводить ночи в одиночестве в своих покоях, но, видно, и мои слуги обманулись.
— Пусть я не буду для тебя четырнадцатым гостем, царевна. Ведь так мы словно шарики в игре, считай, как хочешь. Зови меня Арсит.
Горло закололо; Родогуна сомневалась, что все еще способна говорить.
— Арсит, — произнесла она осторожно.
Он оставался у фонтана, но стал ближе.
— В твоих устах это имя звучит без горького привкуса. — Еще ближе. — Будто убеждает, что произнесенное повторится. Спасибо тебе, царевна.
В животе опустело. Родогуна до боли в коленях захотела подойти к нему и в то же время убежать.
— Я оставлю тебя.
— Погоди, — Арсит быстро поднял шарик и протянул ей, — ты ведь за ним приходила? Или ты искала меня, чтобы я помог тебе сбежать?
Родогуна одернула подставленную руку, прижала к груди.
— Нет, — выдохнула она. — Как ты можешь говорить подобное? Я царская дочь, мое место зде… — Нет! — Крик родился и замер на губах.
Помог тебе сбежать…
Она сорвалась с места. Прочь! Как можно дальше от этого сада, от ночи, которая устанет преследовать беглянку, ведь ее пятки бьют не по полу, а по звездам и те отскакивают предательскими искрами. Дальше от дворца, если получится обернуться ветром и обмануть стены, которые мнят себя стражами. И от мужчины, что задал ей вопрос, заглянув слишком знакомыми глазами в душу. «Уже мертв, — выстукивали ее пятки. — Мертв, мертв. Она убила его и этого, что явился во дворец мучить меня, тоже убьет. Зачем он говорит со мной? Зачем смотрит? Зачем знает то, что не должен знать?»
Он не мог быть мальчишкой из храма. Он его родственник, который служил вместе с ним? Друг, прознавший, что царевна причастна к смерти невиновного? Месть, облекшаяся во плоть, чтобы изводить Родогуну еще одной смертью?
Но не только на доске змея сжимала небо. Весь дворец, змея, его комнаты и залы, — лабиринт изгибов. Свет факелов преломляется в ее драгоценной чешуе, темнота глядит желтыми глазами, а шепотки, что не утихают даже ночью, звучат трепетом раздвоенного языка. Родогуна спасалась от нее в своем саду, куда не ходили другие, страшась призрака ее матери. Там она притворялась деревом, без страха закрывала глаза, отказывалась от мира.
Она закрыла глаза, открыла и снова увидела перед собой Арсита.
— Ты привела меня в сердце дворца. — Он последовал за ней и имел наглость сказать, что она вела его. Родогуна должна была закричать, чтобы сбежались служанки и евнухи, чтобы его, пересекшего запретный порог, наказали, убили на месте.
— Почему ты не оставишь меня? Что тебе надо?
«Что нужно мне?»
— Танец.
— Что?!
«Кричи, Родогуна! — потребовал разум. — Кричи, пока вас не увидели. Пока ты еще сумеешь придумать, как оправдаться».
Арсит приблизился к дереву, тронул цветок на нижней ветке.
— Там, откуда я родом, цветы граната посвящены богине любви. Девушку, встреченную под цветущим деревом, считают ее посланницей. Люди верят, что она предскажет твою судьбу или исполнит одно желание в обмен на правду. Я скажу тебе правду и, если ты примешь ее, получу танец. Согласна, царевна?
— За подобные речи могут и казнить. — Родогуна попятилась от него.
— Это мне уже предсказано. Сколько ни казни, умру я все равно один раз. И единственная моя смерть обещана богу. То же самое с правдой. Она звучит раз, а все последующее за ней — эхо. Правду я и обещаю тебе.
В груди распирало. Родогуна не могла сосредоточиться, придумать что-то разумное или хотя бы унять сердце.
— Что мне делать с твоей правдой?
— Вернуть обратно.
— Я не могу. Я не знаю как!
Арсит рассмеялся, отчего Родогуна совсем задохнулась и стиснула пальцы, до боли вонзив ногти в ладони. Он смеялся в открытую, не боялся, что кто-то услышит и явится. Или он хотел, чтобы кто-то слышал их?
— Во дворец вошло не четырнадцать мужчин, но один человек. Все мы, выбранные для благой цели, — единое целое. Мы отказались от прошлого и будущего, и настоящее наше обернулось одним бесконечным днем. Мы стали пророком, которому известна одна судьба. Стали животным, которое щерит зубы в надежде запугать жреца, что ведет его к закланию, стали воином, к спине которого приставлено копье. Стали царем, знающим, что его трон уже заняла смерть. Если заглянешь в нашу голову, увидишь, как бьется там единственная мысль. Если вырежешь сердце, услышишь, как оно зовет кровь течь вспять. Позовешь по имени — обернутся все четырнадцать. Не обманывайся тем, что каждый из нас ведет себя так, как привык. Привычка — из всех попыток остаться собой — самая жалкая. Ни один из нас не пытается изменить предначертанного, потому что нас уже нет. Мы исчезли, как вошли во дворец. Но вот царевна вышла танцевать для приговоренного, и целое вновь разделилось.
Арсит сделал шаг вперед. И Родогуна подалась навстречу. Сердце все так же скакало и переворачивалось, но она больше не успокаивала его.
— Я увидел, услышал, почувствовал, вспомнил. Моя жизнь, а вовсе не царевна, танцевала передо мной. Маленькая, хрупкая, испуганная, хотя я считал ее если не великой, то по крайней мере гордой. Знаешь, сколько хрупкости в гордеце? Он весь состоит из нее, тронешь — разлетится на кусочки, как передержанный в огне глиняный кувшин. И вот моя жизнь плясала отдельно от меня, в руках, объятых браслетами, в ступнях, что скрывали крохотные крылья, в волосах, что отделяли день от ночи, в глазах, где так много невысказанного и мало позволенного. Мне захотелось уместиться в твоей тени, царевна, и танцевать рядом, возвращая себе жизнь. А потом ты оступилась. И мне захотелось оступиться вместе с тобой. Так я бы остался хозяином своей жизни.
«Все это не имеет значения», — почти воскликнула Родогуна, но вспомнила, как устремилась вслед за шариком, скользнувшим с его ладони.
— Танец царицы вернул меня тому, кем мы стали. Кто я в этом человеке? Его правое ухо, которое слышит чуть больше, чем положено? Мизинец его левой ноги, на которую он припадает, пытаясь угодить богам? Тончайший волосок, седеющий от страха? Или крупица песка, меньше, чем воспоминание? Передо мной во всем своем величии танцевала смерть. Она затмевала танец жизни, и все в восхищении смотрели, как мелькают изящные ноги, пред которыми мы все падем. Но я перестал бояться ее и понял, что я больше не четырнадцатый гость. Что человек, которым мы стали, отныне хром на одну ногу, глух на одно ухо и лишился одного волоска. Потому что жизнь позволила мне обратиться в твою тень и тем спасла от смерти. Вот моя правда, царевна.
— Родогуна! — выпалила она.
— Родогуна, — спокойно повторил Арсит.
Они стояли вплотную друг к другу. Аромат нарда смягчал летнюю ночь. Родогуна вдохнула его прохладу и сладость:
— Ты должен отбивать ритм.
И в тронном зале, и в гранатовом саду на нее смотрело много глаз: людские очи и звездные. И все же этот танец отличался… Гулко звучал ритм в ладонях Арсита, вторило ускоряющимся хлопкам сердце и в висках стучало: «Что требуется от меня, чтобы его жизнь не оборвалась? Танцевать. Танцевать. Танцевать. Бесконечно кружиться, вскидывать руки, изгибаться в поясе, водить плечами. Его жизнь под моими ступнями, разве могу я оступиться? Разве могу остановиться, зная, что тем окончу ее? Разве могу прервать танец, ведь он уйдет, а мелодия его рук останется во мне?»
Царевна больше не врастала в землю, не оборачивалась деревом, ноги ее почти не приминали траву. Понадобится множество цепей, чтобы опутать ее и вернуть на землю. Много веревок, чтобы связать по рукам и ногам. И одну придется пропустить через сердце, которое вело в танце. Родогуна могла бы разорвать плоть, раскрыть кости, и оно выпорхнуло бы, чтобы плясать на воле. Нужна крепкая веревка, чтобы удержать его на месте.
Она улыбалась. Представляла цепи и веревки, их тщетные попытки обвиться вокруг ног, не знающих усталости. Представляла лица приближенных ко двору, которые стали свидетелями того, как оборвался один танец, а теперь получили возможность наблюдать пляску вечной жизни. Представляла отца, глядевшего с внезапным осознанием, что он никогда не пытался узнать своей дочери. И царицу представляла тоже: пока длится танец, она не может пошевелиться, а значит, и смерть обездвижена. Такой и должна быть жизнь человека: танцуешь, сколько хочешь, сколько велит сердце…
Но веревки не понадобились. За своими быстрыми движениями Родогуна не заметила чужого броска. Арсит прыгнул на нее, и прежде, чем она успела закричать или отшатнуться, одной рукой оттолкнул в сторону, а другой вырвал что-то из земли. 
— Ей было тесно на доске, — сказал он, выпрямившись. 
В кулаке Арсита металась змея. Он сжимал шею, а серое тело свивалось кольцами, в попытках вывернуться и укусить. В колеблющихся огнях чешуя то мерцала голубоватым оттенком брюха, то выставляла рыжие пятна на спине. 
— Не одной тебе нравится в этом саду, — Арсит схватил змею за хвост, вытянул извивающееся тело, — и она стремится завершить свой танец. 

Царь метнул копье, выступив на своем коне из круга стражи, и высоко поднял руку над головой, наслаждаясь ревом боли и восторженными криками. Задние лапы льва подогнулись, могучий прыжок оборвался, зверь рухнул на передние. Извернулся, зарычал. Он мог убежать, но не отходил от погибшей львицы, которая лежала чуть поодаль, рядом с двумя растерзанными собаками. 
Все мужчины любили охоту, и гостей своих царь ни за что не оставил бы без достойного увеселения. Их предполагалось три — по числу месяцев, что проведут гости во дворце. Сегодня царь распорядился доставить в верхний сад диких львов: двух самцов и самку. Он сам разместил загонщиков, распределил между ними четырнадцать гостей, чтоб их горячий нрав направляли опытные охотники, сел на коня с копьем в руке и приказал спустить свору, которую удерживали на привязи псари. Львы прятались среди кустарников: они надеялись скрыться за их выверенной формой так же, как скрывались за зарослями там, где их поймали. Но массивные тела выделялись среди изящества парка. Вокруг фонтанов и бассейнов не рос тростник, что укрыл бы их песочно-желтые бока от зорких глаз загонщиков. Чистая вода в них не заглушала запахов, как застойные заводи вдоль рек. Львицу собаки, крупные, со всклокоченной рыжей шерстью, окружили первой. Оглушительный лай походил на торжество, и оно передавалось людям. Копье царя вонзилось ей выше бедра, и следом полетела и клюнула в ту же лапу стрела царицы. Одна, вторая, третья проткнули бархатный бок. Львица подавилась рыком, жалобно то ли заскулила, то ли заплакала. Еще один укус не заставил долго ждать. Стрела пронзила ей глаз. Львица рухнула под безразличным, устремленным к небу кипарисом. Лев развернулся на ее призыв и прыгнул к собакам. Двух собак он разорвал надвое, выдернул позвоночники из обмякших тел, еще двух прихватил за лапы, но свора, приученная умирать, но не оставлять добычу, танцевала вокруг льва, цеплялась за гриву, уши и хвост. Раздался присвист псарей, собаки отступили. Царский жеребец нетерпеливо приплясывал, его раззадоривал азарт всадника. Царю уже вручили другое копье. Первый удар всегда за ним, львицу после него могла поразить Амастри, а градом стрел ее добили Бабак, Тахир, Ашу и Пейкан. Их сегодня будут славить на пиру. Но льва должен убить сам царь. 
Второе копье пробило зверю живот и вышло, с черным от крови наконечником, из спины. Льву хватило силы прыгнуть, но настигнуть врага он не успел. Конь царя, выросший в охотах и сражениях, не боялся запаха крови и львиной пасти, но, как и все прочие, страшился подвести своего хозяина. Лев упал, приподнялся на передних лапах и, волоча задние, угрожающе поднял морду. Но, ровно как его спутница, не сумел исторгнуть последнего рыка. Двое стражей подбежали к поверженному, вонзили копья в его горло. Царь спешился, поправил хитон, подошел к хищнику, кровь которого из горла, пасти и ран на теле расползалась на плитке парка, вытащил короткий кинжал из ножен на поясе, вцепился в гриву. Плечи и спина царя напряглись, он приподнял тяжелую голову льва и пронзил клинком его шею.
Псари защелкали языками, псы разразились громким лаем, стражи вскинули копья и луки. 
— Третий ждет! — Царь обернулся и обвел победоносной рукой четырнадцать мужчин, стоявших теперь в один ряд. — Четверо из вас уже доказали свою меткость, я хочу посмотреть, на что способны остальные. Пусть третий лев старый и больной, но и он жаждет достойной смерти. Я отдаю его одному из вас. Покажите, кто достоин царского подарка?
Родогуна могла полюбить охоту, если бы быстрая скачка, столь милая ее сердцу, не оканчивалась кровавой жертвой. Трофеи предназначались богам. Нуждались ли они в несоразмерной жестокости? Она не задавала вслух подобных вопросов и просто мчалась позади отца и царицы, пока ей это дозволяли.
Отец подарил ей Киннара, вороного жеребца, которого она, семилетняя девчонка, приняла за духа ночи, так лоснилась его шкура и сверкали чёрные глаза, большие и будто подведенные сурьмой. Отец подсадил её, и она запустила пальчики в густую гриву, ощутив знакомый аромат масел. 
— Вы с ним одной масти. — Отец провел ладонью по волосам Родогуны. — Не бойся его, почувствуй, как бьется сердце. Оно большое, много больше твоего. Послушай, как он дышит. Ты разделишь с ним дыхание, вверишь ему свою жизнь. А он доверился тебе. Шепни ему свое имя, и впредь он расслышит самый тихий твой приказ. Пообещай ему быть смелой, иначе он сбросит тебя в пыль и затопчет. 
— Ты будешь рядом и поможешь мне, отец?
— Нет, я буду далеко впереди. Тебе придется постараться, чтобы догнать меня.
— Тогда со мной поедет Матисса, я кликну, чтобы ее везли рядом в паланкине.
— Матисса останется во дворце, а нас ждет охота. Твоя мать любила охотиться и попадала диким ослам непременно между третьим и четвертым ребрами, прямо в сердце.
Отец редко упоминал мать, еще реже он называл Родогуну по имени:
— Это она назвала тебя так, в честь воительницы прошлого. Та Родогуна была мужественной и устрашающей в охоте и битвах и летела на вороном коне бок о бок с мужчинами. Мало кто сравнился бы с ней в стрельбе из лука и тогда, и сейчас. Как-то услышала она весть о восстании на завоеванной территории и тут же бросила укладывать свои дивные густые волосы. Заплела их не прежде, чем заставила подчиниться восставших. Походила она на живую грозу, на темный огонь, на быстрый ветер и ничего не страшилась. И ты, птичка, не страшись, ведь я выбрал для тебя жеребца от потомков ее верного коня.
Киннар нес Родогуну бережнее, чем сама Симин несла бы ее в объятиях. Не каждую охоту дочь сопровождала отца, но все же набралось пять-шесть памятных, прежде чем царица сочла, что дочерям царя следует прятаться от зноя солнца, вкушать фрукты и мед вдали от ярости погони, радоваться музыке и песням, пока мужчины пляшут у поверженного зверя. И не позволять крови в висках и звенящему трепету боков коня растить в себе жажду свободы. Тогда, в первой своей охоте, Родогуна узнала три истины, которые ей открыла пролитая кровь: отца, царицу и себя. И только после, что та охота была развлечением, устроенным для женской половины дворца. Настоящую, где зверь не добыча, не жертва, но трофей, вели мужчины, и царь наносил решающий удар. Отец брал пустынного льва, горных пум, пантер и диких быков. Во многом охота и заменяла для него битвы, оставшиеся в его славной юности, когда ему еще нужно было доказывать, что он истинный сын отца и деда. 
— Ты не та Родогуна, о которой рассказывал отец. — Конь брата, Бардии, выше жеребца Родогуны, каурый и нервный, недовольный тем, что царевич удерживал его возле Киннара, пританцовывал, не желая подстраиваться под спокойный шаг. Когда отец умчался вперед и Родогуна оказалась в конце сопровождающих, солнце стало бледнее, и стать Киннара не пугала, и не чудилось ей, что она оседлала гору, подпирающую небо. Все всегда познавалось в сравнении, и маленькой царевне полагалось маленькое счастье, горячее и живое, но вовсе не великое. Обожаемый брат повернул своего коня указать Родогуне на это:
— Ты много лучше. — Бардия перегнулся как можно ближе к вуали, покрывающей её волосы.
Победы брата скрывались в далеком будущем, но одну он одерживал раз за разом ласковым словом, всегда неожиданным и бесценным для сестры, — и солнцу, Киннару, и чувствам Родогуны возвращались яркие оттенки. 
Наследник великой империи оставался собой в любой истине. Всех троих — отца, царицу и брата — Родогуна видела во время парковой охоты. Свободу заменяли просторы царского парка. Если бы царевна не знала, что в мире много мест, где вовсе нет границ, нет стен и стражей, расставленных вдоль них, она приняла бы парк за мир, а его стены — от одной до другой она никогда не доходила, пребывая в лености внутренних дворов, — за край земли, очерченной богами для людей. Животных, на которых царь желал поохотиться, ловили, опаивали напитком, похожим на тот, что пили люди во время исполнения особых ритуалов в честь богов, и отпускали бродить среди кипарисов и сосен верхнего сада. В средний, где зеленели цитрусовые деревья и вскидывали веера листьев пальмы, и тем более в нижний, к прямоугольным бассейнам, к розам и лилиям, что росли вдоль каналов с бегущей водой, ровным рядам шелковиц, персиковых, миндальных деревьев, их не пускали. Но животные, совсем как Родогуна, не подозревали, что им отведена лишь часть рая, да и то на короткий срок. Они пили воду из фонтанов, лежали в тени кустарников. Олени трогали нежными губами траву, львы и пумы принюхивались к тревожащим их ароматам человека. Запах человека всегда означал смерть. 
Львов и леопардов доставляли для отца. Он охотился пешим, на коне или в колеснице, золотые колеса которой походили на солнце. Родогуна боялась за отца. Матисса убеждала ее, что верные стражи всегда при нем и готовы пролить свою кровь за него. Но тут же рассказывала, как раненный стрелой леопард бросился на колесницу, цепляя лапами плащ царя. Два стража направили копья зверю в горло, и царь коротким кинжалом пронзил ему шею. Матисса пересказывала сюжет барельефа, украшающего одну из стен сада, но Родогуна видела ярко-желтые глаза леопардов и темно-карие львиные и понимала: судьба такая же переменчивая, как настроение отца, а значит, кто-то из измученных голодом и травлей хищников однажды сможет забрать одну жизнь, прежде чем его поразят копья и стрелы. 
Тревожилась царевна и за Бардию. Брат предпочитал диких кабанов. Он гнал их, подбадривая своего скакуна присвистом, никогда не пользуясь плетью. Наносил быстрые, ловкие удары длинным мечом, свешивался с седла почти до земли. Загнутые клыки мелькали совсем близко от лица наследника. Дикие кабаны, столь же свирепые, как и львы, нападали на охотников и вскрывали им грудь клыками, выжирая плоть. Но брат не боялся ослепляющей их ярости, говорил, что, умирая, кабаны кричат почти как люди. 
Брат бы порадовался этой охоте, будь он сейчас во дворце. Но отец отправил его учиться властвовать в далекие земли, давно принявшие то, что их царство поглотили. Вернуться Бардия должен был готовым правителем, и Родогуна не позволяла себе думать о том, каким он придет во дворец. Прежним заботливым братом или мужчиной, которому ей придется кланяться так же низко, как отцу. 
Оленей и онагров доставляли целыми стадами. Серая шерсть онагров делала их похожими на тени, они разбегались в разные стороны и попадали в сети, растянутые между деревьев. Тех, кто избегал сетей, ждали веревки ловцов. Охотники выпрыгивали с двух сторон, накидывали на шею животному две петли и дергали каждый в свою сторону, чтобы тугой узел стянуло на его шее. Онагр останавливался на скаку, вихляя задом, ноги его подворачивались, он изгибал шею, подставлял стреле пульсирующую вену. Царица Амастри попадала в цель. На троне и в седле она держалась одинаково гордо. Округлый локоть становился продолжением стрелы, и лук пел почти так же нежно, как пела после царица, склоняясь над добычей. Амастри протягивала руку ладонью вверх, принимала из рук евнуха загнутый нож, вырезала сердце онагра и поднимала его, еще трепещущее, к солнцу.
Совсем как Арсит поднял сердце третьего льва взору светила и царя.

Старый лев пил из бассейна, вода стояла вровень с первой мраморной ступенью в бирюзовую глубину. Лапы потревожили гладь; от головы, давно лишенной прежней роскоши гривы и ныне украшенной жалкими рыжими клоками, расходились круги. Лев пил быстро и шумно. Он вовсе не собирался убегать, прятаться; лай собак не пугал его и не злил. Чутье или долгая жизнь, подарившая длинные шрамы худым бокам и отнявшая изрядный кусок уха, подсказывали ему, что это последние глотки воды и последний бой. Первым на льва кинулся Бабак, кривоногий, но с руками длинными и жилистыми. Его копье пролетело над целым ухом льва — тот резко отпрыгнул в сторону, поднял сотню сияющих на солнце брызг. Бабак привлек его внимание. Началось медленное кружение двух хищников. 
— Он сломает тебе шею, и, пока будет лакомиться твоей печенью, я убью его! — крикнул Тахир. Он не нарушал круга, очерченного с одной стороны мокрыми львиными следами, а с другой — каплями пота, слетающими с разгоряченного охотой Бабака. 
Стрела Ашу просвистела у хвоста льва. Он прыгнул снова, расстояние между ним и Бабаком уменьшилось. Ашу откинул волосы, перехваченные медным обручем, и крикнул: 
— Пляши быстрее!
Мужчины смеялись и кричали, подбадривая Бабака, который то наступал на льва, то отходил обратно. Родогуне они виделись псами разных мастей и повадок. А позади наблюдали за представлением их царственные псари. 
— Мне по душе Бабак, он ловок и силен, хоть и страшен, как демон. 
— Иногда победу приносит не сила, а умение выжидать.
— В женском мире, которому принадлежишь ты, моя царица, и тот, кого ты так благосклонно рассматриваешь. Длиной волос он поспорит с любой из моих дочерей.
— Долгий волос — долгая жизнь. Не говорят ли в народе подобного?
— Мужчине ни к чему долгая жизнь, долгой славы требует наш дух.
Царь с царицей делали свои ставки, и придворные с радостью поддерживали их выбор. Монетой подкрепляли имена Бабака, Ашу, Пейкана и Тахира. Они теперь выступили вчетвером против льва, который не торопился нападать, но и не убегал. Он ждал, кто же не выдержит первым, с терпением умудренного годами старца. Кривым лапам недоставало прежней скорости, глазам — зоркости, а бедрам — силы, чтобы оттолкнуться для мощного прыжка. Но старые животные походили на людей куда больше, чем молодые. Лев ступал медленно: чутье подсказывало ему, на кого броситься первым. Он выбрал легковесного, подвижного Ашу, стоявшего ближе остальных. Они прыгнули вместе. Лев — к Ашу, Тахир — в сторону, к Бабаку, что уже бросал копье в зверя, не предугадав его прыжка. В лопатку льву угодила стрела Азеряра, вызвав злобные возгласы прочих охотников. Он стрелял с отдаления и улыбался гневному реву льва и Пейкана, чей хлыст со свистом рассек пустоту. Стрела Ашу отогнала льва от него. 
— Они разъярили его. — Царю нравилось представление. — Бог разгневается, если мы приведем к нему тринадцать, а то и двенадцать жертв?
«Или он засчитает льва за двоих?» — подумала Родогуна.
Бабак накинулся на льва с кинжалом, пока Пейкан и Ашу теснили хищника с двух сторон. Пейкан щелкал хлыстом, Тахир с громкими криками наставлял на зверя копье, приближаясь широкими шагами. Они направляли его ярость. Всего на одно мгновение лев присел на задние лапы, наморщил морду, раскрыл пасть, обнажив желтые и черные клыки, и долгим прыжком полетел к Бабаку. Человеческая рука и львиная лапа столкнулись, меч блеснул на солнце, звякнул о плитку. 
Женский плач, смех царя, выкрики одобрения придворных, чья-то молитва — все звучало разом. С кончиков клыков льва стекала пенная слюна, правая рука Бабака повисла плетью, левой он прикрывал лицо. Но третья рука, смуглая, окровавленная, выдернула меч из груди льва. Родогуна подалась вперед, совсем как царица, и вдвоем они видели то, что упустили Пейкан, Ашу и Тахир, что упустил лев, упустила смерть Бабака, оборвавшая свой путь к нему в недоумении. Арсит, близко или далеко он стоял от сомкнувшегося круга, тенью проскользнул мимо отступившего от битвы Тахира, нырнул под хлыст Пейкана и вонзил меч под львиные ребра, оказавшись между ним и Бабаком. Огромная лапа ударила Арсита по плечу, сорвалась, как лист по осени, утратив силу, и старый лев рухнул к ногам юноши. 
Псарей и стражей остановил предупреждающий жест царя, а его самого — быстрое прикосновение царицы. Она тронула золотой браслет на его запястье, чтобы он наблюдал. Арсит опустился на колени, положил руку на морду льва, наклонился близко к его гриве и что-то зашептал. Тишина стала густой, как первый летний мед. Родогуна, наблюдавшая за ними из-за спин отца, царицы, их стражей и слуг, отдала бы все свои драгоценности, чтобы очутиться рядом и услышать, что Арсит шепчет поверженному зверю.
Пейкан наклонился, чтобы помочь Бабаку встать. Тот оттолкнул его здоровой рукой, вскочил и бросился на Арсита. Арсит же не повернулся в его сторону, толчок в спину остался без ответа. Бабак потянулся за кинжалом, в ножнах на боку. 
— Ты ловкий и смелый охотник, и я восхищен твоей силой, — произнес Арсит. — Позволь же мне разделить его смерть, как положено мужчинам моего народа, прежде чем я смогу выразить почтение твоей смелости.
Бабак оставил кинжал. Злость схлынула с его лица, вернулась бледность. Он позволил себе опереться о плечо Пейкана и спросил Арсита:
— Ты был жрецом? — Вопрос прозвучал пренебрежительно. Бабак смирялся с поражением как мог.
— Я мог бы стать им. Но как судьба предопределила этого льва не владыкой пустыни, но добычей славного воина, так и мне суждено было не завершить обучение и сменить верховного жреца, а послужить своим землям иным способом.
Бабак выпятил нижнюю губу. 
— Жрецы моего народа сплошь старики. Мы не тратим силу молодости на шепот богов. 
Арсит прикоснулся лбом ко лбу льва, снял с пояса нож и погрузил его в рану на теле зверя. Снова потекла кровь, но он отложил нож, чтобы погрузить под ребра льву руку. Поднялся Арсит, сжимая в ней сердце. 
— Все заветы исполнены, и охота твоя чиста, господин мой. 
Он поднял сердце к солнцу, поклонился льву, повернулся, поклонился царю, протянув руку с сердцем в его сторону, и выпрямился в ожидании царской воли.
Родогуна ловила отблеск солнечных лучей на отцовском венце, седине, притаившейся в черных волосах, на перстнях, украшавших пальцы. Левой рукой сжимал царь поводья, а правая, та, что волновала Родогуну больше, лежала на рукояти кинжала. Не нужно было видеть, чтобы знать, что отец сжал ее в кулак и ударил по рукояти прежде, чем выдохнул:
— Он из твоих земель, возлюбленная жена? Я узнаю его действия. Сделал ли он все, что положено? Принять ли мне сердце из его рук, как принимал я не раз подобный дар от тебя? 
Амастри соскользнула с седла, подошла к Арситу.
— Многие умеют быть безжалостными, сын Виштапша, этому легко научиться. Милосердными рождаются избранные, и я вижу твоё сердце так же ясно, как и то, что ты держишь. Я не ошиблась, когда впервые увидела тебя на пиру. И ты исполнил старые заветы правильно. Дай же его мне, чтобы и я могла благословить тебя — не как победителя, но как того, кто не боится смерти. 
Сердце льва едва уместилось в ее ладони. Она переложила его в другую руку, а окровавленной коснулась сперва правой щеки Арсита, затем левой. Провела вертикальную полосу по его лбу, а после быстрым движением намазала кровью губы юноши. Легкая в своих голубых одеждах, подбежала она к царю:
— Отдай приказ главному повару приготовить это сердце. Пусть выдержит его в молоке ни больше ни меньше трех часов. Пусть запечет его и не жалеет шафрана и сумаха, тмина и куркумы, пусть польет его медом и подаст вместе с печеными куропатками и голубями, нутом и весенними травами. Ты съешь его, мой повелитель, сердце льва дóлжно есть царям. 
— И вновь победа достается мне, — благосклонно промолвил Ахашверох. — Сердце льва царям…
— Царица прозорлива и мудра, о мой царь, справедливейший и сильнейший. Сердце льва продлевает годы и укрепляет дух, оно же дарует мужчине силу, — заголосили вельможи единым хором. — Кто сумеет победить льва, победит и вечность. И кто столь же достоин вечности, как мудрейший и храбрейший из правителей, которого когда-либо рождала земля?
Амастри передала сердце подоспевшим евнухам, но ладоней своих омыть не позволила. Вместо этого она провела пальцами по своим щекам и лбу и подошла к Арситу. Алые полосы ярко выделялись на ее белой коже. На Арсите они темнели, как мрачное предзнаменование.
— Ты способен заглядывать в будущее? — Амастри пошла к царю, но задержалась, словно вспомнила что-то важное. Она разговаривала с Арситом, слегка повернув голову и прижав подбородок к плечу.
— У всех людей бывают мгновения прозрения. — Арсит вытер меч поднесенной ему тканью. 
— И в своих ты наверняка предвидел эту охоту?
— Я видел сердца льва. 
— И в нем величие земель нашего владыки?
— Нет. Для того надобно сердце человека.
Амастри расхохоталась. Положила руку на колено царя. 
— Действительно, господин мой, он учился на жреца. Когда подобные ему говорят, у других кружится голова. Но нам он не страшен. Жрецы признают силу правителей — их угрозы ничто перед царским намерением, способным обращать жизнь во прах.
Отец потер бороду, поправил золотые колокольчики украшавшие отдельные пряди. Родогуна видела, что он явно пребывал в благодушном расположении духа. И речи Амастри ласкали его слух: она говорила то, что он хотел слышать. Впрочем, она всегда справлялась с тем, чтобы угодить ему. Его голова уже давно кружилась от ее слов, что ему другие, способные играть смыслами и иносказаниями. 
— Большую радость приятно разделять. Мне по нраву твоя игра, сын Виштапша. Возможно, тебе понравится моя. Можешь пожелать все что угодно. И я выполню любую просьбу, сразивший старого льва.
— Любую, кроме освобождения от клятвы, — подхватила Амастри, глядя на супруга. 
— Уверен, он не расстроит нас подобной предсказуемостью.
— Я бы не простил себя, — поклонился царской милости Арсит. — Когда тому, кому заранее известен исход его дней, предлагают крохотную часть большой радости, он склонен придать ей особенную роль и сделать равной источнику, от которого дозволили испить. И малое становится бесценным, если назвать его таким. Я прошу о малом, мой царь, но в моей душе оно обернется величайшим из даров. Разреши мне встречу. 
— С кем же? — нетерпеливо подогнал его царь. 
Все происходило слишком быстро, и Родогуне не хватало смелости действовать разумно. Следовало крикнуть «нет» или лишиться чувств, или с достоинством выступить вперед, чтобы своим отказом спасти Арсита. Но ощущение, что и ее пронзило стрелой, сменилось теплом, разлившимся в груди. Родогуна чуть не свалилась со спины Киннара, прижалась щекой к его горячей шее. Конь возмущенно фыркнул нерадивости хозяйки, тряхнул гривой. Она прижалась сильнее.
«Скажи «нет», — мысленно умоляла Родогуна отца, — позволь ему исправить ошибку и просить другое. Покажи, что ты велик и добр. Скажи нет, чтобы завтра он отправился в пустыню. Не забирай его у меня раньше срока. Рассмейся его глупой храбрости».
Разве мало было ему неловкой встречи у фонтана? Мало танца, доказавшего ее безумия? И того, что бежала она от него, от змеи в его руке, от любимого сада и умоляла небо разрешить ему вечно стоять там, а ей вечно дрожать у себя в покоях, боясь вернуться к гранатовым деревьям и понять, что все случившееся лишь пригрезилось ей. 
«Скажи «да», — тут же вторило сердце. — Твое «да» означает его смерть, но он сам сказал, что два раза не казнишь. А значит, я не буду больше тревожится о том, что мы совершаем предательство в царском дворце. Смогу представить, что встречаюсь со своим будущим супругом. Смогу взять его за руки и открыто посмотреть в лицо. И эту последнюю близость, глазами, кожей, дыханием». 
Мало было ей! Мимолетных взглядов и легких улыбок, которыми они одаривали друг друга! Склоненной почтительно головы, когда она проходила мимо, окруженная наложницами и сестрами. Размытого силуэта за ширмой в ападане. Дразнящего аромата, что больше не покидал ее. Несправедливо мало догадываться, кого она потеряет вновь, а не услышать от него самого, что он тот мальчишка из утраченного детства. 
Славная эта охота была заключительным развлечением для четырнадцати гостей. Они показали себя в играх, музыке, стихах, пирах и ночных удовольствиях. Им открылось радушие царя, красота и мудрость царицы. Они подтвердили благородство своих семей, не выказывав слабости перед приближающимся ритуалом. Сразили хищных зверей, олицетворение страха, и были готовы к своему последнему утру. 
«Но я не готова!» — кричало все в царевне — «Отец, откажи ему во встрече, но даруй ему жизнь!»
— Твой величайший из даров не принесет тебе ни радости, ни успокоения, — Амастри стояла между Арситом и царем, спиной к Родогуне. Волосы царицы словно пришли в движение. Она превратилась в змею, которую Арсит держал на вытянутой руке в гранатовом саду, — Но я прослежу, чтобы ты как можно скорее встретился с единственным, кто принесет тебе упоение и покой.
Арсит мог просить любую. Но просил Родогуну. Амастри пришлось усмирить себя, когда царь произнес после долгого молчания:
 — Мне следовало выпустить диких кобылиц для сегодняшней охоты. Но я не знал, что победа над ними для моих гостей предпочтительней сражения со львом. Поистине, верны строки: даже солнце меркнет пред очами девы, где уж смерти сравниться с обещанным поцелуем. 
— В твоем саду много прекрасных цветов, но тот, к кому наш гость тянет руку, обещан другому, — Амастри обернулась к царю. 
Они улыбались друг другу, и Родогуна впервые захотела научиться у царицы сложной игре лиц: сколько их у нее? И все как одно прекрасны, когда она обращается к своему супругу.
— Ты права, лучезарная моя царица. А потому ты будешь присутствовать на их встрече. Кто может быть лучшим стражем для юного цветка, если не цветок, чья прелесть раскрылась во всей красе? Моя дочь непременно будет под защитой в твоей тени.

Амастри отняла Арсита у Родогуны трижды. Хорошо, когда есть на кого направить мысли. «Горе легче проживать в ярости, чем в смирении, а любовь — топить в ненависти, чем в осознании, что ее вовсе и не случилось» — эти слова царицы вошли в Родогуну сотнями кинжалов. 
— А если я отправлюсь на запад? — спрашивала Родогуна
Они сидели друг против друга, но дальше, чем когда-либо. Их разделяла Амастри.
То, что Родогуна собиралась вобрать в себя вместе с ароматом роз и глазурью затянутого кувшинками пруда, с пением птиц и игрой ветра в ветвях мирта, царица затянула поволокой своего взгляда, голоса, движений. Все, что Родогуна могла высказать, сожрала ненасытной змеиной пастью. Все, что Арсит мог ответить, запечатала небрежным жестом. 
— Из плодородной долины попадешь в каменистые земли, где не растет ничего, кроме праха, — рассказывал Арсит. — Не испугаешься и двинешься дальше, чтобы достичь древней страны, что некогда была сильнее прочих, но растратила свое могущество вместе с верностью сановников. Известны ли тебе легенды, что слагают о тех землях? Когда ваши воины шли по ним, почва раскрывалась под их ногами и солнечный свет озарял золото, что скрывали ее недра. А когда войско разгромило защитников, несметные богатства сгинули, и те, что таила земля, и те, чем владели люди. И ныне вы берете оттуда не золото, но лошадей, мулов и скот.
— Воины твоего царя, юный жрец, не забывайся, — поправила его Амастри. Она с прищуром разглядывала свои ногти. 
Арсит приподнял бровь, ожидая, что еще скажет царица. Та перевела взгляд на стены, где вились каменные цветы.
— Что будет ждать меня на востоке? — Его спокойствие придавало Родогуне сил. 
— Земли, откуда привозят ткани и благовония, куда отправляются лекари, чтобы почерпнуть знания о травах, ядах и рассечении человеческой плоти. Если есть в мире дворцы, способные сравниться с дворцом твоего отца, то лишь в тех восточных краях. Ты захочешь там остаться, царевна, когда ощутишь время и мудрость, текущие по улицам огромного города. Люди там рождаются, отмеченные ими, и умирают, отдавая им то, что брали в долг. 
— Куда же мне идти, чтобы найти тебя? 
— Сперва на юг, — Арсит прикрыл веки. Родогуна желала, чтобы он открыл глаза и она проследила путь, о котором он говорил, который хранил в себе. Но не просила об этом, сжимала свою подвеску и ловила на устах Арсита легкую улыбку, а на щеках едва заметные ямочки. — Далеко-далеко на юге земля, откуда поставляют черное дерево и слоновую кость. Но если ты обогнешь пустыню, ту мертвую ее часть, где смерть забыла приукрасить свои владения песком, оставив красную землю и белые следы ее соленых слез, придешь в край, давший мне жизнь. Там найдешь храм. Тремя покатыми ступенями возвышается он над домами. — Арсит невольно повел рукой, отмеряя эти ступени. Голос его стал тише и ниже, воспоминания подхватили его, он откинул голову. Амастри подалась вперед, вперившись взглядом в изгиб его шеи. 
«Не тронь!» — встрепенулось в Родогуне. Царица сбросила с себя напускное равнодушие, прижалась спиной к резным хвостам каменных павлинов, образующих спинку ее трона. Она изъявила желание наблюдать за встречей в собственных покоях, но сейчас явно жалела о своем капризе. Впервые в ее покоях властвовал другой человек. И Родогуна сразу узнала место, которое он ей открывал. Три огромные ступени остались в ней напоминанием о детской наивности. С них она впервые упала во тьму, где, как ей постоянно напоминали, и следовало обитать. 
Вместе с маленькой Родогуной и мальчишкой, уводящим ее в глубь храма, шел Арсит. Нет, он был тем мальчишкой, а она выросла, чтобы снова ощутить забытое отчаяние. Больше обманываться она не могла, да и не желала. Она узнала его с первого же взгляда, но вскормленный Домом Женщин страх вытеснял из нее правду.
— Верхняя ступень с вратами в рост трех крупных мужчин, где стоит фигура богини, чьи руки и ноги стали змеями. Вторая ступень — и врата там в обычный рост, для жрецов. Рьяно они исполняют ритуалы. И среди прочих яростнее всего те, что призваны оградить народ и земли от бед. И наконец, третья ступень — чтобы попасть в нее, надо согнуться в поклоне, и признать, что ты глуп и темен, для учеников. Меж них, прилежных и ленивых, тщеславных и испуганных, подающих надежды и приносящих деньги их семей, найдешь меня.
— Но ты не поговоришь с ним. — Амастри походила на статую. Руки ее замерли на головах павлинов, подпирающих подлокотники. Она дышала медленно и глубоко. — Не взглянешь на него. Не познаешь его. И никогда, слышишь, дочь наша, никогда не будешь его. Тот, кто входит в этот храм коленопреклоненным учеником, распрямляет спину старцем, да и то все мышцы его тела навсегда застывают в поклоне. И женщин в том храме учат тому же. Чем ближе узнаешь богов, тем лучше учишься подчиняться. 
Царица выдавала свое раздражение резкими речами. 
— Меня поклоны привели к твоему отцу. Что там ты пел ей, юный жрец? — Амастри слегка приподняла подбородок. — О любви, что прорастает из семени, питает, как вода или убивает, подобно стреле. Ты забыл упомянуть, что она увядает, как цветок, а порой и быстрее. Сколько у цветка смертей? От неловкой ноги, оступившейся на дороге, или дерзкой руки, жаждущей обладать всем прекрасным, от зноя лета и холодов зимы. От старости, хоть эта опасность вам двоим не угрожает. От другого цветка, который краше, моложе, смелее.
— О, да, — отозвался Арсит. — Прелестная птица, что выводила трели всю нашу игру, упорхнула затем к хозяйке. Я мог забыть песни, но она ни за что. Зато я, как и положено хорошему ученику, внимал лучшему учителю из тех, кого мог повстречать на земле. Кто может быть стражем для юного цветка, если не цветок, чья прелесть раскрылась во всей красе? Так сказал царь царей. И вы оба правы. Как дивно, что мудрость одного дополняет другой! — Арсит улыбнулся, и Родогуна невольно повторила его улыбку. Амастри поджала губы, ногти ее заскребли по павлиньим головам. — Зрелый цветок прекрасен, но в нем больше нет тайны, вся она в бутоне. Жрецы учили меня относиться к тайнам бережно. К тем же, кто предлагает все и сразу, относиться с опаской. Ты не можешь этого не знать, ведь, как ты изволила заметить, моя царица, я пришел по твоим следам. Я дань твоей земли богу, которому ты служишь. 
— Ты учился хорошо. — Голос Амастри тоже скрежетал. — Даже с закрытыми глазами умеешь видеть. Пробудь ты рядом с царевной дольше, она многое почерпнула бы от тебя. И возможно, обзавелась бы тайнами, о которых ты грезишь. Но ты не доучился. Ты можешь бросать в меня тысячи камней, но хватит одного моего, чтобы лишить тебя жизни. Она может проливать реки слез, но хватит одной моей, чтобы отравить ее существование. Вам дозволили встречу, супруг мой щедр к смельчакам. Но стоит ли мне шепнуть о прочих ваших встречах? Убив змею, юный жрец, не оставляй ее хвоста. 
Светлые покои царицы потеряли очертания, перед глазами Родогуны замелькали смазанные пятна. Змея в саду! Кто кроме царицы мог распорядиться подкинуть  несговорчивой царевне? «Зачем? Ты уже объявила о скорой свадьбе. Не терпится избавиться от меня?» — ладони вспотели и на лбу тоже выступила испарина. 
— Ты умрешь завтра, а она? А жрецы храма, что выбрали тебя достойным? Твоя семья? Кого-то из них защитит богиня, которую вы поставили на пьедестал, сместив истинного бога? — Амастри растеряла царственность, плечи ее поникли, руки задрожали. Нет сыновей царских ночью, говорила как-то Матисса, как нет цариц среди женщин, сгорающих от ревности. «С кем ты говорил, когда я пришла к фонтану? Кого ты не желал видеть, кого гнал от себя?» Гнев Амастри бил по ушам, Родогуна вздрагивала от ее криков. Но глаза Арсита разгорались, он сидел непринужденно и дразнил царицу легкой усмешкой. «Не смейся над ней, она хуже, чем змея. Той ты вырвешь клыки, и яд ее будет не страшен, эта же отрастит новые и больше никогда не промахнется!»
— Даже для мертвеца уготовано еще множество смертей. По числу тех, для кого билось его сердце. Поверь, их боль ты ощутишь, как бы глубоко завтра я ни вогнала кинжал в твою грудь. — Амастри сложила руки на животе, лицу ее вернулась надменность. Арсит обречен, призывы его ничего не значат, и дарованная встреча — издевка. Так перед охотой дразнили кусками мяса леопардов, которых ждало царское копье.
Арсит наклонился к Родогуне. 
— Если пожелаешь, можешь спуститься вниз, под третью ступень. Там в полумраке найдешь комнаты учеников жрецов. 
Голова закружилась. Родогуна судорожно всхлипнула, в груди раскрывалась боль. 
— Одна из них давно в запустении, никого туда не отправляют. Комната эта тесна, и в ней ты сможешь провести лишь одну ночь.
Кудри Арсита сбились с шеи, открыв узел из трех змеиных хвостов, запечатленный на его коже. И Родогуна дополнила по памяти змеиные тела, скользящие по лысому затылку, распахнутые пасти с крохотными клыками. «Мои волосы отрастут», — сказал мальчишка. 
Боль, предчувствие, память и детская радость, всколыхнувшаяся было, исчезли. Ледяные тиски сжали ребра Родогуны.
«Я не хочу! Ты мертв! Ты мертв! Ведь, если иначе, она вновь убьет тебя!»
Молча, не глядя ни в лицо Арситу, ни на самодовольно осклабившуюся Амастри, сняла Родогуна с шеи подвеску положила ему на колено. Арсит накрыл камень ладонью:
— А после, на рассвете, поднимись на верхнюю ступень обойди статую, загляни в лицо змеиной богине и скажи ей свое имя. Так она поймет, что это было мое последнее слово.